Хозяин и Хозяйство

I. Хозяин, хозяйская воля и хозяйский глаз

В русском языке есть слово, замечательное богатством и обобщенностью заключающегося в нем содержания, слово, которому предстоит будущее в учении о хозяйстве. Ныне только изредка и как бы случайно, не закрепляясь в систематических категориях, слово это попадается в русских книгах по хозяйственно-экономическим вопросам; оно выступит на первый план, как только пробьет час создания самостоятельно-русского учения о хозяйстве.

Это слово — хозяин. Сжато и наглядно — одновременно в наиболее конкретной и в то же время общей форме — выражает оно собой, в обыденном словоупотреблении и народном языке, личное начало в хозяйстве. Хозяин — это одновременно: и домохозяин, и сельский хозяин, и хозяин-промышленник. "Хозяин, пусти ночевать" — так обращаются к домохозяину. "Хозяин, укажи, как сделать" — это равно может быть сказано и на поле, и на фабрике.

Нужно различать "хозяина в производстве" и "хозяина в потреблении". В большом числе случаев это — две стороны или две функции одного и того же лица. В обеих этих функциях основное протекание соответственно производственного процесса или процесса потребления определяется хозяйской волей и проходит под надзором хозяйского глаза. Вся та сфера решений и действий, которая, по народному выражению, есть "дело хозяйское", представляет собой область выявления "хозяйской воли". Хозяйский же глаз выполняет контрольные функции хозяйства. "Хозяйствование — это количественный контроль над применением труда и материалов в технических процессах; хозяйство — это измеряющая", но также "устрояющая, средства и цель сопрягающая деятельность" (Германн). Здесь, прежде всего, не нужно ограничиваться указанием на "количественный" контроль. В хозяйстве, несомненно, ведется также качественный контроль разного рода продуктов и товаров. Кроме того, указание на контрольные, измеряющие, устрояющие и сопрягающие функции хозяйства следует дополнить упоминаем, что в отношении технических процессов хозяйство выполняет также функции "перводвижения", дает толчок и определяет направление. По основному утвердившемуся в современных обществах распределению хозяйственных обязанностей, названные функции в области потребительного хозяйства препоручаются и составляют по преимуществу удел не хозяина, но "хозяйки". Она, в пределах домохозяйства, контролирует, измеряет, устрояет, сопрягает, дает толчок и осуществляет направление. Первые две функции восходят по преимуществу к ее "хозяйскому глазу", последние четыре — к ее "хозяйской воле"... И если первые две суть выражения начала учета в хозяйстве, последние четыре сосредоточивают в себе принципы творчества и власти в хозяйстве; в данном случае — в домохозяйстве. Можно смело утверждать, что во многих случаях, а именно у "добрых хозяек", также и в сфере домохозяйства, осуществляются подлинные функции творчества и власти. Но действие хозяйской воли, как начала творчества и власти в хозяйстве не ограничивается пределами домашнего очага. Средой преимущественного выявления хозяйской воли, сферой существенного применения творческих и властных принципов хозяйства является область производственных отношений.

"Хозяина в производстве" современная экономическая доктрина не знает; она знает "предпринимателя". Но если это так, то это значит, что современная доктрина проглядела в хозяйстве едва ли не главное действующее лицо. Относиться к делу "по-хозяйски" и "по-предпринимательски" — это вовсе не одно и то же. Нужно различать предпринимательство как определенную эмпирическую хозяйственно-экономическую функцию и как особую духовно-экономическую сущность. Хозяин же есть именно только духовно-хозяйственная сущность. Раз экономическая доктрина, при современном ее развитии, обходилась до сих пор без этого слова, то, следовательно, нет в нем нужды для обозначения какой-либо специальной функции (исключение: термин "сельский хозяин"; он может оставаться, как был). Тем удобнее все значение слова "хозяин" в его обобщенном существе сосредоточить на духовно-хозяйственной стороне вопроса. Не всякий землевладелец есть "хозяин"; и не всякий собственник промышленного предприятия есть таковой. Предприниматель может быть хозяином; но не каждый предприниматель действует "по-хозяйски". Предприниматель, как духовная сущность — это прежде всего и только homo occonomicus, "капиталистический человек". У него есть только одно отношение к тому целому, той системе людей и благ, каковой является руководимая им "производственная единица"; это — точка зрения получения наибольшего чистого дохода. Но единственно ли такое отношение к делу возможно в хозяйстве? Думать, что всякое иное отношение было бы не хозяйственным, относилось бы к чуждой хозяйству области альтруизма, эстетики или чего-либо подобного — не позволяет выкованная веками логика нашего языка; таким иным, и по природе вещей, хозяйственным отношением к делу будет хозяйское отношение к нему. Кроме побуждений собственно экономических, импульсов к получению дохода, отношение это определяется стремлением сохранить, укрепить и расширить полноту функционирования и полноту развития того живого и ощутимого целого, той одухотворенной системы людей и вещей, в качестве которой хозяин воспринимает свое хозяйство; в отношении к этому хозяйству самое получение большого дохода хозяин рассматривает как одно, в ряду прочих, проявлений полноты функционирования и полноты развития. Понятие хозяина, в своем пределе, стремится к раскрытию в "добром хозяине" (это последнее обозначение примем как "технический" термин; в современном обыденном языке "добрый хозяин" именуется хорошим, рачительным, "настоящим"). "Добрый хозяин", с указанным выше, а не каким-либо иным отношением к хозяйству, не только не есть миф, не только не плод сентиментального воображения или эстетической выдумки, но есть распространенное хозяйственное явление, один из основных феноменов хозяйства. Образ этот, чрез самые разнообразные технические условия хозяйства и различные формы "производственных отношений", идет в тысячах, миллионах, сотнях миллионов примеров, от евангельского "Доброго Хозяина" (как жизненного образа в его непосредственном значении) и отдаленных его прототипов к многим и многим "добрым хозяевам" современности — в сельском хозяйстве, промышленности и пр. Категорию "доброго хозяина" надлежит утвердить, не связывая ее с определенными правовыми формами. Право "собственности", как таковое, может быть и может не быть, может распространяться на больший или меньший круг явлений (ранее личность человека могла состоять в чужой "собственности", теперь не может быть в ней), право собственности может подвергаться большим или меньшим ограничениям — все же контрольные, властные и творческие функции в той или иной мере останутся за "хозяином", будут осуществляться им. Можно исследовать специально, каковы положения и возможности хозяина в различных правовых укладах: в некоторых укладах категория "доброго хозяина", в той или иной части ее содержания, получала и получает особое юридическое оформление; достаточно вспомнить понятие vir bonus pater familias [Добрый муж, отец семейства (лат.). — Ред.] римского права. Но было бы неправильно категорию "доброго хозяина", как категорию хозяйственную, относить исключительно к той правовой обстановке, которая устанавливается римским правом. Ни к какому одному определенному правовому строю категория хозяина как таковая не приурочиваема отнюдь...

Каков же должен быть "добрый хозяин" в отношении к людям, пребывающим в его хозяйстве? Прежде чем ответить на этот вопрос, хотим заметить: поскольку отношение это мы мыслим себе как систему мы строим "идеальный тип". И это нисколько не противоречит приведенному выше утверждению о жизненной распространенности типа "доброго хозяина"; отдельные черты действительности, хотя бы и очень распространенные, мы собираем в такую ценность, характер которой более выдержан, чем то бывает в явлениях жизни. Будет ли хозяйство малым или большим, будет ли оно хозяйством крестьянской семьи или фабрикой с десятками тысяч рабочих, "доброму хозяину" равно присуще убеждение, что основа его хозяйства — это люди, которые действуют в нем. Добрый хозяин ставит своей целью обеспечить материальные основы жизни этих людей и по возможности достичь, чтобы они были довольны своей участью; без достижения такой цели — ему как бы хозяйство не в хозяйство; ради нее он готов нести жертвы, за счет своих доходов; в критические моменты готов оплачивать сросшихся с хозяйством людей из капитала, лишь бы не порывалась связь их с хозяйством. Добрый хозяин считает, что никакая "полнота функционирования и полнота развития" не возможна вне наличия кадра преданных хозяйству людей; и что в конечном счете в итоге лет и десятилетий самое экономический успех и устойчивое получение дохода суть функции создания таких людских кадров. Крупный предприниматель, являющийся добрым хозяином, главное свое богатство полагает в создавшемcя в его хозяйстве подборе служащих и рабочих. Так же, как крестьянин-хозяин главное свое богатство видит в людских силах, работающих в хозяйстве. Хозяйское отношение к людям — участникам хозяйства — в первую очередь выражается в материальном их обеспечении, достаточном для того, чтобы создать довольство. Но нельзя сказать, чтобы хозяйское отношение к людям сводилось исключительно к соответствующей постановке их материального положения. Оно обосновано, утверждено такой постановкой, но оно не ограничивается ею. В хозяйском отношении к людям, кроме материальной и рациональной стороны, есть также сторона внематериальная, иррациональная. Добрый хозяин привлекает к себе людей на основе человеческих с ними отношений, т.е. в сфере, иррациональной по существу... Он заставляет уважать и любить себя — тем уважением к чужой личности и той заботой о ней, которые он проявляет. И благодаря этой иррациональной стороне увеличивается сила и крепость того рационального единства, каковым является (и должна являться) "производственная единица" — хозяйство. В крупном хозяйстве, где работают сотни и даже тысячи людей, установление личных отношений между хозяином и каждым из работающих фактически невозможно. Но в хозяйстве доброго хозяина два обстоятельства восполняют эту фактическую невозможность: 1) если хозяин закладывает управление хозяйством на указанных выше основах, вокруг имени его создается легенда, которая видит его участие и его заботу в гораздо более широком круге явлений, чем тот, который он фактически обнимает; легенда так же окружает "доброго хозяина", как окружает она выдающегося полководца или выдающегося правителя, только в каждом из этих случаев содержание легенды, конечно, свое особое; легенда идет снизу; 2) сверху же идет соучастие сотрудников хозяина в хозяйских функциях; добрый хозяин крупного хозяйства окружает себя людьми, которые способны действовать и действуют в том же направлении и духе, как и сам хозяин; и заменяют его там, где он фактически, по ограниченности человеческих сил, действовать не может.

Хозяйское отношение обращено и к вещам. "По-хозяйски" или не "по-хозяйски" можно обращаться и с лошадью и с телегой, и с машиной, и с постройкою, и с землей... Применительно к каждой из этих "вещей", хозяйское к ней отношение материально (или натурально) означает нечто особое: нужно принять во внимание, что в отношении к человеку земля есть бытие непрерывно пребывающее, постройка — бытие длительное, машина же, лошадь и телега — бытия все менее длительные, в последовательности убывания... Но как бы ни видоизменялось хозяйское отношение, в зависимости от различий в природе отдельных вещей, в основе такого отношения лежат некоторые общие признаки. Они состоят в стремлении повысить качественность и в неустанном бережении вещи. Лошадь, телегу, машину, постройку и землю добрый хозяин стремится иметь наилучшие, в пределах совместимых с экономической рациональностью (за известным пределом, от экономической рациональности отступать он не может, так как вне рациональности нет хозяйства; и сколь бы большой самостоятельный хозяйский интерес ни приурочивался к качеству вещи, качество это существует не само по себе, но применительно к экономической рациональности, об этом см. ниже). Лошади, телеге, машине и постройке хозяин стремится обеспечить возможную долговечность, а для каждого данного момента — наилучшее состояние; землю же (а в лесном хозяйстве — и произростания ее) к концу каждого производственного цикла хозяин стремится оставить в состоянии, с хозяйственной точки зрения, не худшем, а по возможности — лучшем, чем то, в котором она вступила в производственный цикл...

Говоря кратко, в основе понятий о хозяйском отношении лежит представление не о такой деятельности, которая направлена исключительно к получению наибольшего дохода, к "выжиманию" его в первую очередь, из человека но затем также, из лошади, телеги, машины, постройки, земли, — но такой, которая наряду с целью получения дохода ставит, как самостоятельную цель, сохранение и расширение довольства работающих в хозяйстве людей, поддержание и повышение порядка и качественности обнимаемых рамкою хозяйства скотов и вещей... Можно, конечно, сказать, что такое сохранение и расширение, поддержание и повышение соответствует правильно понятому "интересу" "предпринимателя"... В суждениях по этому вопросу все зависит от того, что подразумевать под "правильно понятым интересом". Если последний толковать расширительно, включая в него не только собственно экономический интерес, но и более общий вплоть, например, до интереса поддерживать благополучие ближнего и даже — космический лад, тогда, конечно, такое утверждение будет правильным... Здесь существенно отметить, что в целепоставлении "хозяина" собственно экономические цели выступают в некоем расширении и преображении.

II. Между "соотносительным" и "абсолютным"

Собственно экономическая цель есть разновидность стремления с наименьшими средствами достичь наибольших результатов, в частности с наименьшими затратами получить наибольшую выручку — доход (экономический принцип). Подобную цель не выпускает и не может выпустить из виду "хозяин". Преследуя ее, он движется в сфере собственно экономических категорий. Здесь мы приходим к вопросу, что же есть область специально экономического?

Давая ответ на этот вопрос, мы не возьмем проблемы во всей ее широте — это составило бы достойный предмет для специального исследования. Мы укажем лишь те черты, которые понадобятся в дальнейшем — для характеристики хозяйского отношения к хозяйству. Мир экономического есть некий особый мир бытий человеческой сферы. Бытия этого мира отмечены рядом давно указанных признаков: они способны служить удовлетворению человеческих потребностей; в то же время в отношении потребности, количество их ограничено, они подчинены началу "скудости". Однако же, этих признаков недостаточно. Не только экономические блага служат удовлетворению человеческих потребностей и не только они ограничены "в количестве"; такая характеристика в известном смысле может, например, подойти и к понятию "дружбы": и дружба служит удовлетворению потребности в ней, и потребность эта у многих остается неудовлетворенной. Все-таки было бы неправильно считать дружбу как таковую благом экономическим... Специфический признак экономической области — не в природе бытий, ее составляющих, а в особом подходе к ним — со стороны так называемой объективной "меновой" ценности, в аспекте возмездной обменности, продажности и покупаемости этих бытий. Все, что обменно, все, что продажно и покупаемо — и поскольку оно в действительности или хотя бы в мыслительной трактовке, обменно, продажно и покупаемо, — составляет экономическую область... Итак, отличие последней есть аспект действительной или мыслимой обменности, продажности, покупаемости... Поскольку в подобном отграничении мы принуждены обращаться не только к действительно совершившимся сделкам обмена, но и к некоторой мыслимой обменности, мы фактически утверждаем наше определение в понятиях не одной только так называемой "объективной" меновой ценности, но обращаем его также к сфере субъективных оценок... Этой двойной обращенности, одновременно и к сфере меновых явлений, т.е. тех, что получили определенное социальное "обозначение", и к области ценений субъективных, относящихся к личной психической сфере, — этой двойной обращенности мы будем придерживаться и дальше: только такой обращенностью можно охватить мир человеческих ценностей, место в котором ценностей экономических нам надлежит установить...

В перспективах этой двойной обращенности, аспект действительной или мыслимой возмездной обменности, продажности и покупаемости можно раскрыть в двух специально к нему примененных понятиях. Первое из них — понятие специфической заменимости. Картина Рембрандта, например, материально (натурально) незаменима, но, поскольку она продается, она становится "специфически заменима" определенным количеством валюты. Второе понятие: — принципиальной соотносительности. Для того, чтобы то или иное бытие могло служить предметом обмена, оно должно мыслиться в особом повороте: в статусе особой не — утвержденности в себе, специфической "подвижности", в повороте соотношения с другими бытиями того же мира, постоянного перехода в них, мыслимой ими замены (причем норма такого "перехода" или "замены" поддается выражению в количественных величинах); этот статус ценения в социальной области закрепляется в "переходе" и "замене" действительных, в факте обмена... В понятии принципиальной соотносительности запечатлены, таким образом, те посылки ценения, тот "статус" его, вне которых обмен невозможен. Статус принципиальной соотносительности определим всюду, где есть обмен, но его можно нащупать и там где обмена как социального феномена не имеется вовсе.

Представим себе заимщика, живущего абсолютно-натуральным хозяйством где-либо в дебрях Сибири. Он имеет определенное количество зерна, которое может или высеять на пригодном к тому участке, или скормить свинье, для превращения в сало. В решении того, что делать с зерном, заимщик примет, конечно, в расчет, какие количества труда необходимы соответственно для обработки-уборки участка и для откорма свиньи, и прочие факторы производства. Сделав поправки на эти факторы, заимщик будет "соотносить" друг с другом количества зерна, которые он рассчитывает получить с участка, и количества сала, которые даст свинья. И в зависимости от того, как сложится "соотношение" в области его субъективных оценок, повернет дело в ту или иную сторону... Принципиальная "соотносительность" и "специфическая заменимость" экономических благ останется в силе в сфере его оценок. Область экономического отмечена одной и той же чертой и в условиях менового, и натурального хозяйства. Там, где нет обмена, его психологические посылки и аналоги отграничивают область экономического. Гораздо труднее представить, чтобы тот же заимщик, если он не патологический тип, стал "соотносить" в своем сознании ценность жизни, скажем, дочери и жены. Каждый из нас без труда ответит на известный рикардианский вопрос: если вор забрался в вашу квартиру, а у вас имеется пальто и три шляпы, то при возможности выбора, что изберете: потерять пальто или три шляпы. Но каждый посчитает кощунственным и нелепым вопрос о том, кого из двух близких ему людей он "предпочтет" потерять...

Мир экономического есть по преимуществу мир принципиально "соотносительного". Иные же "внеэкономические" миры противостоят экономическому, как миры "абсолютности" бытий, их утвержденности в самих себе, их необменности, непродажности, непокупаемости, специфической незаменимости, принципиальной несоотносительности. С этими мирами "абсолютности" бытий сфера экономического связана тесно; ибо все "экономическое" служебно в отношении того или иного абсолютного бытия. Приобретение питания служит поддержанию жизни (бытие абсолютное), покупка книг — удовлетворению "духовных запросов".

Переводя приведенные выше положения на язык ценностных категорий, можно сказать так: мир экономический и миры внеэконономические противопоставлены друг другу, как миры соответственно "соотносительных" и "абсолютных" ценностей — в указанном выше смысле обозначений... [Во избежание недоразумений, нужно всячески подчеркнуть, что та особая "принципиальная соотносительность", на которой построено различение, должна быть отличаема и от соотносительности иерархической, и от соотносительности фактической. В отношении каждого из этих двух мыслимых родов "соотносительности" вопрос ставится по особому. Нахождение ценности в той или иной иерархической лестнице отнюдь не делает эту ценность "принципиально соотносительной", хотя она иерархически и соотнесена, конечно, к тому, что "выше" и что ниже ее; здесь нет той особой неутвержденности в себе, специфической "подвижности", постоянного перехода в другие бытия того же мира и мыслимой ими замены, т.е. всех тех признаков, в которых единственно и утверждено понятие "принципиальной соотносительности". Наоборот, в иерархии абсолютных ценностей каждая из них, хотя иерархически и "соотнесена" с другими, однако же утверждена в себе, специфически неподвижна, не"переходяща", не заменима... Касательно же фактической "соотносительности" нужно заметить следующее: область фактически психологически "соотносительного" шире, чем область принципиально соотносительного... Во время кораблекрушения, имея возможность спасти одного только из двух гибнущих близких людей, приходится иногда, в краткое мгновение, фактически-психологически "соотнести" ценность жизни одного и другого — и выбрать... И когда два ваших друга в такой мере не мирят друг с другом, что нет возможности продолжать общение и с одним и с другим, приходится "соотнести" ценность двух дружб — и выбрать, с кем из них будете продолжать общение и с кем прервете... Но за этими явлениями выбора (именно выбора, а не "замены" ибо утраченного близкого человека, друга вам никто и ничто "заменить" не может) не стоит "принципиальная соотносительность"; наоборот самое "соотношение" производится здесь как бы "с надрывом" — вопреки принципиальной установке. Потому-то и можно утверждать, что признак соотносительности "фактической" сам по себе не составляет отличия, определяющего экономический характер явления.]

С точки зрения основного разграничения "экономического" от внеэкономического можно в человеческом мире различать два рода ценностей, а именно: ценности "двуаспектные" и ценности "одноаспектные". Под первыми мы понимаем те бытия, которые одновременно и утверждены в человеческом сознании как ценности "абсолютные", и поддаются трактовке, как ценности "соотносительные" (специфически "экономические"). Такова, например, всякая работа, направленная на производство "абсолютных" ценностей (например, работа ученого, художника и пр.); как таковая она составляет "абсолютную" ценность; в то же время она может получать и получает денежную (вообще экономическую) оценку, т.е. становится "соотносительной". Но имеются ценности, которые обладают только одним из этих двух аспектов; таковы — например, — убеждение или любовь; понятия "продажного убеждения" или "продажной любви" являются non sens'ом, и в тех случаях, когда о них говорится, в существе утверждается отсутствие убеждения и любви, — и дело идет лишь о некоторых внешних действиях, обычно к ним приуроченных; убеждение и любовь суть ценности одноаспектные, со стороны "абсолютной" [На существовании таких "одноаспектных" ценностей необходимо поставить ударение. В экономической литературе утверждается иногда, что, получив цену, все может стать экономическим благом и тем самым — объектом экономической деятельности; что "экономическое клеймо цены может быть поставлено решительно на все. Ибо все может получить цену, другими словами, может стать "продажным". Это мы видим на проституции" (П.Б.Струве). Нам представляется очевидным, что в проституции продаются некоторые проявления междуполовых отношений, а отнюдь например, не "любовь"; и только такие проявления могут быть названы, по нашей терминологии, ценностями "двуаспектными"; "любовь" же, став "продажной", тем самым перестает существовать. Так же перестает существовать, став продажным, убеждение как таковое. Выявление (исповедание) убеждения есть ценность "двуаспектная"; но убеждение, в нем самом "одноаспектно" по существу... Иными словами, "экономическое клеймо цены может быть поставлено" далеко не на все. Есть ценности, которые принципиально изъяты из такого клеймления. Даже в пределах взятых нами примеров достаточно материала для утверждения, что область таких ценностей отнюдь не мала; стоит вспомнить, сколь разнообразны возможные виды убеждения и любви; убеждение религиозное и научное, любовь междуполовая и дружба равно не поддаются клеймлению экономическим штампом цены, не поддаются перенесению в сферу хотя бы мыслимой социальной "соотносительности". Чувства, как и убеждения, не сравнимы, не сопоставимы, принципиально не "соотносительны" — даже в сфере мыслительных представлений... Следовательно, все то, на что может быть поставлено "экономическое клеймо цены", есть всего лишь совокупность внешне, социально обозначенных феноменов человеческого мира. Многие же ценности внутренние, психические, "субъективные" экономическому клеймлению не поддаются и к явленью цены отношения не имеют вовсе.

"Со стены сниму кивот

За труху бумажную.

Все продажное, а вот

Память не продажная"

(Марина Цветаева).

Как же обстоит дело с точки зрения ценностных категорий с такими ценностями как, например, рабочая лошадь или машина? Совершенно ясно: они суть ценности соотносительные (экономические); но являются ли они ценностями "абсолютными"? Рабочей лошадью или машиной в некоторых случаях можно, пожалуй, любоваться со стороны эстетической (т.е. внеэкономической и в этом условном смысле "абсолютной"); в истории искусств лощади — в том числе рабочие — и машины находили и находят художественных ценителей (изображение лошадей составляет особые жанры ваяния и живописи; красоту машин ценил Босх и ценят "конструктивисты"). И все же имеется множество лошадей и машин, в отношении которых возможность художного любования ими или иного подхода к ним со стороны абсолютной имеет настолько малое значение для бытийной их квалификации, что возможностью этой можно и должно пренебречь. Даже последний кусок хлеба, имеющийся у человека, обладающий, казалось бы, для него совершенно единственной ценностью, однако же, принципиально "соотносителен" всякому иному куску хлеба или другому благу, меною на которое данное лицо могло бы полностью сохранить или умножить количество питательных средств, находящихся в его распоряжении. И так же "соотносительно" другим благам — в порядке и "объективно" — меновой, и "субъективной" оценки — огромное большинство продуктов питания, предметов одежды, обстановки, средств сообщения и производства. Привхождение в оценку этих благ каких-либо "абсолютных" мотивов вроде художного ценения или подхода с точки зрения личных воспоминаний является относительно редким исключением. Все это великое множество ценностей составляет мир ценностей "одноаспектных", со стороны соотносительной... Одноаспектные ценности подобного рода составляют область собственно экономическую, экономическую по преимуществу, сферу обширную и самостоятельную. Область же ценностей "двуаспектных" образует как бы пограничную сферу между миром "абсолютного" и миром "соотносительного" — экономического...

Наша схема не охватила доселе и не поместила в той или иной группе одного важнейшего рода ценностей, а именно — человеческого труда или человеческой "рабочей силы" (название в данном случае не имеет значения), направленной на производство "соотносительных" или собственно "экономических" ценностей. О труде и "рабочей силе", направленной на продукцию "абсолютных" (научных, художественных и пр.) ценностей, мы упоминали, характеризуя его, как ценность "двуаспектную". В какую же категорию нужно отнести человеческий труд, не имеющий в объекте своем касательства к бытиям "абсолютным"? Труд этот есть одно из основных явлений собственно экономического мира. Вместе и наряду с материальными "средствами производства" он является, как известно, основным элементом всякого производственного процесса. В продаже своего труда и в направлении его на собственно экономические цели современное человеческое сознание вовсе не усматривает начал проституирования. Для каждого является принципиально допустимым "соотносить" столько-то часов такого-то своего труда с таким-то возможным заработком или другим положительным результатом. Экономический труд, с этой точки зрения есть благо "соотносительное"; принимая же во внимание существенную, казалось бы, принадлежность его к собственно экономическому (вне "абсолютному") миру, представлялось бы, как-будто, возможным отнести его к числу ценностей "одноаспектных", со стороны соотносительной... Но тут выступает важнейшее обстоятельство: независимо от эмоций, которые его сопровождают, всякий человеческий труд, на что бы он ни был направлен есть трата человеческой личности. Человеческая же личность как для самого лица, так и вообще в современном человеческом сознании имеет абсолютную ценность. И поэтому ценность всякого человеческого труда — в том числе в полной мере труда, направленного на собственно экономические цели — имеет касательство к абсолютным оценкам. Однако же едва ли было бы правильным отнести экономический труд к ценностям "двуаспектным". Такое отнесение скрадывало бы своеобразие и значительность данного ценностного феномена. К тому же в категории двуаспектных ценностей оказался бы в таком случае, труд, направленный и на продукцию "абсолютных", и на производство существенно "соотносительных" ценностей. Между тем два эти вида труда, сходясь в том, что оба они суть трата человеческой личности, различны в своих объектах. В построенной нами с точки зрения основного разграничения "экономического" и вне-"экономического" схеме ценностных категорий — труд, направленный на производство существенно "соотносительных" ценностей, подлежит особому определению. Стараясь схватить всю сумму его признаков, мы обозначили бы его, как ценность "одноаспектно-двуаспектную". В этом определении последовательно запечатлены основные, отмеченные выше моменты цененья экономического труда. Однако же не повсюду, не во всех феноменах экономической эмпирии ценность эта бытийствует как таковая в ее двойственной "соотносительно-абсолютной" природе. Человеческий труд, подобно другим из числа обращенных к "абсолюту" и в то же время социально обозначенных ценностей, подвержен профанации. В экономической действительности он, может, и действительно встречал и встречает отношение к себе и оценку исключительно как ценности "соотносительной" — без всякого элемента ценения "абсолютного". Отражением этого ценностного порядка в области экономических феноменов является тот факт, для обозначения которого в истории экономических учений вычеканено понятие "эксплуатации". Опровержением же, отрицанием и устранением этого ценностного порядка является та система ценений, которая, собственно, представляет собою предмет настоящих замечаний и на которой отселе сосредотачиваем внимание: хозяйское ценение хозяйства.

III. Хозяйское ценение хозяйства

Хозяйское ценение хозяйства есть мост, связь и скрепа между мирами — "соотносительного" и "абсолютного". Ценя свое хозяйство как источник "соотносительных" ценностей, как источник "чистого дохода", "добрый хозяин" в то же время ценит хозяйство и "абсолютно" — как ощутительное единство, как одухотворенную систему... Именно к констатированию начал такого "абсолютного" оценения сводились наши предыдущие замечания о характере хозяйского целепоставления и хозяйского отношения к хозяйству.

Хозяйское ценение повернуто по двум главным направлениям.

С одной стороны, оно утверждает "абсолютную" ценность помещаемого в хозяйстве человеческого "экономического" труда; поскольку хозяйская воля претворяет эту оценку в дела, хозяйское ценение выявляется в феноменах действительности двойственную — соотносительно-абсолютную — ценностную природу последнего. Хозяйское ценение ограждает труд от профанации, от трактовки в сфере чистой "соотносительности". Вне субъективных оценок трудящего, труд бытийствует как ценность "одноаспектно-двуаспектная" именно в хозяйском ценении. И как хозяйское ценение человеческого труда есть опровержение чисто "соотносительной" точки зрения на последний, так хозяйское помещение человеческого труда в производстве есть противоположность "эксплуатации". И если бы это не было так, если бы наряду с "эксплуатацией" не было в экономической действительности хозяйского помещения труда, экономическая жизнь была бы невозможна: в ней не было бы вовсе положительных конструктивных начал.

Хозяйское ценение обращено также к ценностям одноаспектным, стороне соотносительной, т.е. к собственно экономическому миру. Область экономическая, как правильно отмечают, есть сфера "служебная". Экономические блага как таковые не утверждены в себе — они "обменны", "специфически заменимы", "принципиально соотносительны". Между тем как мы видели, множество бытий человеческого мира отнесено в эту сферу; и в качестве ценностей одноаспектных, стороны "соотносительной" — находится в ней всецело, из нее не выходит... И вот — причастными к иной сфере ценностей, раскрытыми и утвержденными в себе — бытия этого мира становятся только одним путем — хозяйским ценением хозяйства. Хозяй ское ценение как бы насыщает ценностью этот мир. Область собственно "экономического", эта огромная человечески-бытийственная сфера была бы не завершена, не выявлена в высшие горизонты не будь хозяйского ценения хозяйства. Хозяйское ценение есть как бы введение "соотносительных" ценностей в среду "абсолютных" оценок или , точнее, оценочное обращение к ним из этой последней.

В изображаемых нами функциях своих хозяйское ценение хозяйства приобретает в рассматриваемой области явлений значение самостоятельного начала; а в отрасли познания, к этим явлениям обращенной, вырастает в особую категорию. Более широко и основоположно, чем очерченная выше группа ценностей "двуаспектных", оно сопрягает "соотносительное" с "абсолютным", "экономическое" с "внеэкономическим". В этом отношении место его симметрично месту ценности "одноаспектно-двуаспектной", человеческого "экономического" труда, который тоже сопрягает в себе те же начала. И как мы видели, хозяйское ценение обращено также и к этой ценности и ограждает ее от профанации в области "соотносительных" оценок.

Из предыдущего отнюдь нельзя выводить идиллически-преукрашающего отношения к экономической действительности. "Хозяйское ценение хозяйства" есть духовно-хозяйственная сущность, но отнюдь не имманентная принадлежность какой-либо определенной группы людей, тем более экономического "класса". Собственник и предприниматель, может быть и бывал, и бывает "добрым хозяином", но может и не быть им; и тысячам, миллионам, сотням миллионов добрых хозяев, живших и живущих в человеческих обществах, можно противопоставить тысячи, миллионы и сотни миллионов собственников и предпринимателей, в которых не было и нет "хозяйского ценения хозяйства". Всякая "благотворительность" как таковая исключается из понятия хозяйского отношения к хозяйству. Все, что сначала сберегается из дохода, а потом сознательно "передается" на "благие цели" или "добрые дела", относится уже к области благотворительности, а не к области хозяйства. Хозяйское распоряжение касается тех благ, которые еще не вышли, в виде "дохода", из производственного круга хозяйства. И только в качестве принципа распоряжения такими благами хозяйское ценение хозяйства является существенной хозяйственной категорией. Характеризуя его как таковую, нужно со всей настойчивостью подчеркнуть то обстоятельство, на которое имеются намеки в предыдущем изложении: хозяйское ценение является самостоятельной хозяйственной категорией постольку, поскольку оно мыслится в сопряжении со строгим, со стороны хозяина, соблюдением экономического принципа. "Абсолютное" ценение хозяйства, которое переродилось бы в расточительность или выражалось бы в экономической нерациональности, подрывало бы самые основые существования "абсолютно" ценимого хозяйства и приводило бы к бесхозяйствию, не соединимому с понятием "доброго хозяина". И когда логика языка и народная мудрость утверждают, что без хозяина — бесхозяйствие, она в полной мере рассматривает хозяина, между прочим, и как осуществителя экономического принципа. Хозяйская воля и хозяйский глаз неуклонно направлены на поддержание и укрепление экономической жизнеспособности хозяйства, на достижение с наименьшими средствами наибольших результатов, на соблюдение бережливости. Но это стремление осложняется ценением бытия и ценением хозяйства как таковых. Иначе говоря, соблюдение экономического принципа и хозяйское ценение хозяйства суть два соподчиненных начала, и хозяйское ценение является в известном роде началом вторичным, в том смысле, что, выводя за пределы экономического принципа, оно однако же требует в качестве своей предпосылки неуклонного следования последнему... Из всего сказанного явствует, что хозяин постоянно разграничивает свое стремление к получению наибольшего дохода и свое "абсолютное" ценение хозяйства; и в этом отношении, деятельность его есть проведение начала меры. И самое хозяйское отношение к хозяйству поддается определению, как насыщение чувством меры собственнически-предпринимательского импульса к получению наибольшего дохода, как ограничение этого импульса, ради удовлетворения пребывающих в хозяйстве людей и упорядочения окачествления объемлемых им вещей [Нельзя закрывать глаза на то, что применительно к хозяйскому ценению вопрос встает не только о разграничении между ним и "экономическим принципом" (собственнически-предпринимательским импульсом), но также о разграничении в пределах самого хозяйского ценения между целями удовольнения людей и принципому порядочения — окачествления вещей. Несомненно мыслимы и бывают случаи принесения интересов работающих в хозяйстве людей в жертву "абсолютно" ценимому упорядочению — окачествлению вещей; как мыслимы и бывают обратные случаи хозяйственно-разрушительного небрежения к вещам — ради удовольнения людей. В хозяйском ценении как таковом в хозяйском ценении как "идеальном типе", также принципы удовлетворения людей и упорядочения — окачествления — вещей сопряжены и разграничены по началу меры.]. Хозяйское ценение, как ценение "абсолютное", обращено в первую очередь отнюдь не к деньгам или тому или иному абстрактному их заместителю. Вполне учитывая, в порядке соблюдения экономического принципа, значение денег, хозяин в ценении своем ограничивает однако извлечение из хозяйства денежных, как и других средств ради достижения полноты и насыщенности хозяйственно-натурального процесса... [Совершенно не входя в филологический или исторический анализ слов "экономический", "хозяйственный", "экономика", "хозяйство", можно, однако же, заметить следующее: иногда в обычном словоупотреблении в каждое из этих слов вкладывается особый смысл. Таков случай трактовки "экономики" (или "экономии") сельского хозяйства. Совершенно ясно, что под "экономикой" или "экономией" подразумевается здесь абстрактно-приобретательская, если можно так выразиться — спекулятивно-счетная сторона дела, под сельским же хозяйством — натуральный производственный процесс. Подобные же оттенки заметны и в такой, например, постановке задач сельскохозяйственного районирования: "необходимо... наметить ряд районов по признакам сельскохозяйственным или, точнее говоря, сельскохозяйственным — экономическим" (А.И.Скворцов). Экономический — это относящийся по преимуществу к абстрактному бытию данного рода отношений, к сфереотвлеченно-денежных оценок, к абстрактной соотносительно-ценностной "спекуляции". Хозяйственный субстрат — это натуральная плоть хозяйства, оно — не как отвлеченно-спекулятивная схема, но как система людей и благ, во всей их конкретности.]. "Абсолютное" ценение относится именно к последнему, а не к деньгам, как экономической сущности. Абсолютное ценение денег не только не утверждено, но прямо исключено "абсолютным" ценением хозяйства, как ощутимого единства и одухотворенной системы... Именно на деньгах, несмотря на всю их экономическую важность или может быть благодаря ей, наиболее крепко лежит штамп соотносительности — и абсолютное ценение денег возможно только на путях сотворения себе золотого тельца, хотя бы и сделанного не из золота, но бумажных ценностей — знаменований... Хозяйское же ценение хозяйства чуждо сотворению себе золотого тельца. Благополучие хозяйства оно обосновывает на человечном отношении к людям, миловании скотов и бережении вещей Божьего мира.

Таким сочетанием элементов создается явление, сильное жизненно и хозяйственно.

Неограниченный импульс к получению наибольшего дохода, таит свои — и весьма существенные — опасности; он граничит и перерождается в недооценку значения будущего, в игнорирование длительных — в том числе хозяйственных — интересов, ради интересов скорейшего получения наибольшей выручки. Он вызывает риск "перенажима" на людей и тем самым всесторонне разрушительных нарушений лада хозяйства. Наоборот, хозяйское ценение хозяйства обеспечивает устойчивость этого лада, укрепляя его в человеческих душах; тем оно ограждает будущее и обосновывает благосостояние не только настоящего, но и будущих поколений... В преемственной связи всего сущего, отнюдь не делающей тождественным различного, но все различное тварное подчиняющей сходным необходимостям, аналогичные положения относятся и к вещам. Также и в отношении вещей возможен "перенажим"; и в связи с ним, возможны разрушительные провалы или катастрофы в хозяйстве... Как бы широко ни развернулась сеть страхований (вплоть, напр., до страхований урожаев) — риска потери начисто она устранить не в силах; и только хозяйское внимание и хозяйская забота о вещах дают дополнительную, возможную в человеческих условиях, гарантию против потерь. В данном вопросе есть и положительная сторона; хозяйское внимание и хозяйская забота обеспечивают в вещах лучшее состояние и лучшее функционирование, чем было бы без "хозяйского глаза", чем есть у тех, кто "по настоящему" не есть "хозяин".

Хозяйское ценение хозяйства легко поддается религиозному обоснованию, и, действительно, часто вырастало и вырастает из религиозного корня. Именно в образе и факте хозяина устанавливается связь между религиозной и хозяйственной сферами. Именно через посредство личности хозяина, как воплощения личного принципа в хозяйстве, — религиозные и религиозно-нравственные начала вступают в хозяйственную область. В то же время, поскольку религиозные побуждения воспитывают личность в "доброго хозяина", они многосторонне повышают его, хозяйственную годность благодаря указанной выше жизненно-хозяйственной силе того сочетания элементов, которое мы здесь находим. Напряжение религиозного чувства, делая носителей его "добрыми хозяевами" — нередко в истории определяло тем самым их хозяйственно-экономический успех. При разных формах хозяйствования и целепоставления в нем, в пределах русского мира к этому корню возводима причина преуспевания хозяйственно-экономических начинаний, с одной стороны, многих подвижников-монахов, с другой — старообрядцев и общин их...

Сочетаемость начала "доброго хозяина" с началами религиозными объясняется тем, что хозяйское ценение, утверждая хозяйство в качестве "абсолютной" ценности — однако же, по природе своей поставляет и подчиняет его некоторой иерархии абсолютных ценностей. Хозяйское ценение хозяйства обосновано нравственно и художно. Будучи само отражением и закреплением хозяйства в области абсолюта, оно тем не менее вытекает и, следовательно, подчинено другим ценностям — религиозным, нравственным или художным, принципиально над ним поставленным. Иными словами, хозяйское ценение, преображая и возвышая хозяйство, однако же не в нем утверждает предельные ценности. Поэтому оно согласуемо с началами "подчиненного хозяйства" и "подчиненной экономики"... Воинствующий же экономизм вырастает отнюдь не в русле хозяйского ценения, отнюдь не в порядке осуществляемого в последнем сопряжении "соотносительного" с "абсолютным": воинствующий экономизм вырастает по почве мыслительного сведения всего существующего к одному "соотносительному".

Наоборот, хозяйское ценение проникнуто мощным импульсом к Абсолюту. Бывали и есть хозяева, которые действенно, в меру сил, стремились уподобиться Верховному Хозяину мира, которого, в его бытии и в хозяйском цененении им мира, презирал их ищущий взор. И сколь ни были несовершенны эти хозяева, в их достижениях и делах по сравнению с ним, Верховным хозяином, Богом — эти стремления указаны каждому, кто есть "добрый хозяин", его природой образа и подобия Божия. Сфера хозяйского ценения есть среда средостения, проникающая все горизонты человеческого бытия — от самых нижних до вышних, сопрягающая самое безобразное и беззрачное ("обезличенный" экономический товар) с тем Образом и Ликом, в котором и начало, и конец бытия...

Мы не даем здесь религиозного обоснования хозяйства. Мы хотим лишь указать на то, в какой мере проблема такого обоснования обращена к идее "хозяина". Тот, кто хотя бегло ознакомится с условиями экономической жизни в любой из ее отраслей, почувствует эмпирическую значительность этого образа. Тот, кто вдумается в обще бытийственную сущность хозяйства, поймет, что сопряжение сферы принципиально "соотносительного", "экономического" по преимуществу со средою ценностей "абсолютных" возможно только через посредство личных ценений, чрез личное начало в хозяйстве; и утвердить тем философскую значительность идеи "хозяина".

IV. Хозяйнодержавие

Сущность социализма — во всех его формах — можно свести к тому, что социализм отрицает, чтобы "настоящим хозяином" ("добрым хозяином" предыдущего изложения) мог быть хозяин-личность, и утверждает, что таким хозяином может быть только хозяин-общество. Хозяин-личность и хозяин-общество — вот те два единства, к которым человеческая мысль, в своей эмпирической обращенности, может приурочивать хозяйское ценение (причем хозяин-общество должен мыслиться здесь как "идеальный" сверхличный носитель хозяйского ценения, а не — "юридическое лицо" гражданского права). В переводе на язык устанавливаемых здесь категорий утверждения социализма гласят, что основные, изображенные выше функции хозяйского ценения — охрана человеческого экономического труда от профанации в области "соотносительных" оценок и высшее окачествление, упорядочение вещей экономического мира, осуществимы именно и только хозяином-обществом. Требования социализации, национализации, муниципализации, ассоцианизации" (Фурье) и пр. равно возводимы к этой посылке... Согласно рассматриваемым теориям, только "государство", только община (муниципальная), только ассоциация может быть "добрым хозяином". И потому, согласно этим теориям, только государство, только община, только ассоциация должна быть хозяином в производстве. Нужно заменить: положительные социально-экономические цели не одних только названных выше, но и большого числа других социально-политических теорий — каковы бы ни были их индивидуальные оттенки — поддаются формулировке при помощи вводимых понятий: во всех теориях этих можно прощупать стремление пропитать и определить экономическую жизнь началами хозяйского ценения. В этом смысле и социализм выразим на языке "хозяйных" категорий (мы говорим о хозяйском отношении, хозяйском ценении хозяйства; но самые категории, сюда относящиеся, будем именовать хозяйными): в последних запечатлена некая общая духовно-хозяйственная сущность. Констатирование такой выразимости требует ограничений; в выражении этом установленные выше категории применимы не во всей их полноте; в частности в отношении ко многим социалистическим теориям, отпадает вопрос о религиозном обосновании хозяйского ценения. Не следует также искусственно упрощать формул, дающих это выражение, и тех, в которые уложимы посылки отдельных социалистических построений... Не говорим уже о том, что в иных случаях понятие хозяина в потреблении отщепляется от понятия хозяина в производстве и первое качество сохраняется за хозяином — личностью; в других же проектах последний лишается всякой "свободы выбора хозяйственных благ", и всякое его усмотрение по этой части заменяется общественной "дачей". Что касается до качества "хозяина в производстве", то иногда и в этой области социалистическое построение не заключает в себе отрицания хозяина-личности как такового; а утверждает только необходимость блюсти (что возлагается на хозяина-общество), чтобы собственниками и предпринимателями были лица, персонально способные быть "добрыми хозяевами". Такова в общем цель той отмены наследственной собственности (передачи по наследству производственных имуществ) и установления "всеобщей банковой системы", которые в свое время проектировал Сен-Симон. Другие системы и в самом производственном процессе замещают хозяина-личность хозяином-обществом, сосредоточивая в последнем собственнические и предпринимательские функции права; но все-таки признают вспомогательное значение за хозяином-личностью, хотя и производя деградацию его из самостоятельного хозяина в чиновника, осуществителя общественных велений (Родбертус). Третьи, наконец, хозяином-обществом хозяина-личность заслоняют всецело, и в хозяине-личности видят врага хозяйно-общественного дела (Маркс). Не будем умножать примеров. Ими можно было бы заполнить немало страниц. Перейдем к рассмотрению вопроса по существу: как соотносится хозяин-общество и хозяин-личность? Какова реальность и основная характеристика одного и другого? Может ли один всецело заместить другого?

Особенность человеческих представлений о хозяине-обществе состоит в том, что с понятием такого "хозяина" гораздо легче манипулировать по произволу, чем с понятием хозяина-личности. Существование лиц, собственников и предпринимателей, не являющихся "хозяевами" (настоящими или "добрыми"), не подлежит сомнению. Вообще говоря, физическая личность и в том числе — личность как хозяин есть непосредственная данность, изменить или даже повлиять на которую непросто и нелегко. В виду очевидности этого обстоятельства, также и в области проектов и реформ трудно иметь дело с хозяином — личностью. Хозяина же общество каждый прожектер и реформатор может мыслить по-своему, вкладывать в это понятие любое содержание, рисовать любой образ. Потому-то реформаторы и прожектеры, подходя к той проблеме, которую мы именуем проблемой хозяйского ценения, и обращаются по преимуществу и охотно к идее хозяина-общества. И, действительно, хозяину-обществу хозяйское ценение хозяйства может быть обязательно задано, и никак нельзя такого же ценения с обязательностью "задать" хозяину-личности. Хозяин-общество, в точном смысле, не имеет психической сферы. И приуроченное к нему хозяйское ценение есть равнодействующая так или иначе оформленных общественных сил. Хозяин же — личность, как всякая физическая личность, обладает своей психической сферой. Определенное внешнее действие задать ему можно. Но именно "ценение", как известно, не может являться предметом механически выполняемого задания.

К хозяину-обществу самое понятие ценения приложимо, как видим, только в порядке некоторого словесного оборота. Но в порядке такого оборота можно формулировать, что хозяин-общество поддается тому, чтобы хозяйское ценение было ему формально "задано"; хозяин же личность этому не поддается. С точки зрения упомянутых выше целей пропитать и определить всю экономичес кую жизнь хозяйским ценением, возможность "формальной заданности" такого ценения есть "преимущество" хозяина-общества.

Но можно ли в точном смысле хозяину-обществу приписывать хозяйскую волю и хозяйский глаз? Поскольку хозяина-общество мы мыслим, как коллектив, приходится определенно ответить, что нет, хозяйской воли и хозяйского глаза хозяину-обществу приписать нельзя. Воля "хозяина-общества" объективируется в некотором законодательном или административном акте. Фактически же осуществляет ее то или иное физическое лицо или совокупность физических лиц. Бытия хозяина-общества и этих физических лиц раздельны. И поэтому, в данном случае, та воля, которая фактически действует, есть принципиально не хозяйская воля. Также функции хозяйского глаза за хозяина-общество отправляют некоторые физические лица. Но не они хозяева. И потому в хозяйстве хозяина-общества за всем блюдет и смотрит принципиально не хозяйский глаз. Дать именно такие пояснения этому вопросу понуждает нас, между прочим, народное употребление слова "хозяин", которое с полной последовательностью и реализмом применяет это понятие только к физической личности. И вскрыть определенную призрачность "хозяина-общества" является необходимым, дабы не принять отвлеченного понятия за реальное бытие, что в данном случае и в научном смысле было б губительно... Но сказать, что в хозяйстве хозяина-общества хозяйскую волю осуществляет не хозяйская воля и контрольные функции несет не хозяйский глаз — это значит сказать многое. Это значит отметить, что в хозяйстве хозяина-общества притуплено и ослаблено отправление основных властно-твор ческих функций. Хозяин-общество, в определенном смысле, есть неполный, ослабленный, ущербленный хозяин...

Здесь нужно указать еще на одно важнейшее обстоятельство. К хозяину-обществу в точном смысле не применимо понятие личной ответственности. Физические же лица, осуществляющие за хозяина-общества функции его "воли" и "глаза", несут, конечно, за свои действия определенную уголовно- и граждански-правовую ответственность; но именно ответственность правовую; от ответственности специфически-экономической они свободны. Специфически-экономическая ответственность, о которой мы здесь говорим, выражается в несении убытков, ущербов и потерь, проистекающих из нецелесообразных (и в этом смысле "ошибочных") действий, нерачительности или даже простой невнимательности хозяйствующей личности. Чиновник-"хозяйственник" может допускать такую нецелесообразность, нерачительность и невнимательность, и все же без ухудшения, а иногда, при благоволении начальства, и с улучшением личного своего положения оставаться на своем месте. Правда, его может постигнуть немилость начальства и необходимость "уйти"; но такая необходимость по воле начальства может постигнуть чинов ника-"хозяйственника" и при полной целесообразности, рачительности и внимательности его действий, т.е. при таких условиях, в которых при отсутствии force majeure [Чрезвычайные обстоятельства (франц.). — Ред.], он имел бы, будучи самостоятельным хозяином, экономический успех... Замена, специфически-экономической ответственности ответственностью перед начальством означает, по меньшей мере, ослабление подобного рода ответственности.

Итак, возможность "формальной заданности" хозяйского ценения — и в то же время ослабленность властно-творческих хозяйских функций и лично-экономической ответственности — вот признаки хозяина-общества. Невозможность формальной заданности хозяйского ценения и в то же время полная сила властно-творческих хозяйских функций и лично-экономической ответственности отличают хозяина-личность. Когда физическая личность есть "хозяин", она, как таковая, сильнее хозяина-общества. Хотя хозяйское ценение ей никем, кроме Бога, не задано, оно фактически в ней дано, а отправление ею хозяйских функций сосредоточеннее, гибче и полнее, чем у хозяина-общества. Но зато, когда физическая личность не есть и, по свойствам природы своей, не годна быть хозяином, те цели, которые поставлены в хозяйском ценении, и осуществимы только вмешательством хозяина-общества...

Кто вернее осуществит пропитывание и определение экономической жизни хозяйским ценением: хозяин-общество или хозяин-личность? Из предыдущего следует: сам по себе ни один, ни другой; необходимо сочетание одного и другого, сопряжение, в величинах, соразмерных друг другу, лично-хозяйного и державного (как символа "общественного") начал...

В обеспечении хозяйского дела в одних отраслях сильнее хозяин-личность и в других хозяин-общество. Там, где требуется охранение и не требуется развития, возможен хозяин-общество. Там, где нужно творчество и развитие, выступает хозяин-личность. Хозяйство хозяина-личности, поскольку хозяин есть именно таковой, совершеннее, чем хозяйство хозяина-общества, в конечном счете и в отношении создания возможно лучшей обстановки для человеческого труда. Но не везде возможно и осуществимо выделение "добрых хозяев". Разные отрасли экономической жизни в разной степени способствуют или "сопротивляются" такому выделению.

Чем ощутительнее, чем внятнее в той или иной отрасли хозяйственно-натуральный процесс, чем конкретнее обозначена, чем менее подернута флером абстрактной "спекуляции" ее хозяйственно-натуральная плоть, тем более облегчено выделение "добрых хозяев": хозяйское ценение утверждается в хозяйственной "натуральности" и конкретности.

В ряду: сельское хозяйство — промышленность — кредит — наиболее "натурально" и конкретно сельское хозяйство; именно в нем в наибольшей степени дано выделение "добрых хозяев", именно в нем хозяину-личности должно принадлежать наибольшее и хозяину-обществу — наименьшее место. (Есть исключение. Лесное хозяйство в значительной степени поддается рационализации, раcсчитывающей (спекулирующей) на десятилетия вперед. Кроме того, в нем начало охранения преобладает над началом развития. Лесное хозяйство — возможная сфера хозяина-общества...). Промышленность занимает промежуточное положение. Людская и вещная конкретность здесь выступает. Но нет прямого касания к биологическим процессам. Производство в большей степени, чем в сельском хозяйстве, вмещается в счетно-спекулятивную схему. В устоявшихся, сформировавшихся отраслях и в утвердившихся предприятиях возможно действие хозяина-общества. Вся остальная промышленная среда, все то, что не есть "тыл", есть удел хозяина-личности... Именно полный, не ослабленный, не ущербленный хозяин заполняет и единственно может заполнять движением и жизнью основные просторы промышленной сферы... В области кредита, как области крупных кредитных установлений, образ хозяина-личности утрачивает конкретность, расплываясь и теряясь в сетке как бы себе довлеющих отвлеченных схем. Здесь не только нет отношения к биологическим процессам, нет и прямого касательства к вещам. Скрытый анонимом, хозяин-личность превращается в призрака. Захватывая силой абстрактного капитала командующие высоты народно хозяйственной жизни, он в свою очередь, все народно хозяйственное целое превращает в хозяйство призрака. В области кредита образ хозяина-общества в сравнении с образом хозяина-личности обладает, пожалуй, не меньшей конкретностью. Применительно к основному соотношению хозяина-личности и хозяина-общества принцип национализации кредита имеет иной и больший смысл чем, скажем, принцип "национализации" промышленности... Но опять и здесь нужны различения. Всякое выдвижение хозяина-общества в той сфере, которая лежит в основе кредита — сфере непосредственного накопления, с точек зрения, здесь развиваемых, нужно признать нелепостью: накопление требует не ущербленной, но полной, не ослабленной, но развитой активности хозяйской воли и глаза. Нужно отдавать себе отчет в том, что всякое вообще сокращение сферы действия хозяина-личности неизбежно сокращает накопление...

Понимание хозяйства с точки зрения хозяйных категорий подразумевает определенное отношение к конкретному историко-экономическому феномену "капитализма".

Термин "капитализм" имеет, как известно, несколько значений. Поскольку под "капитализмом" подразумевается экономический строй, поставляющий человеческий труд в среду окачествленных средств производства, обеспечивающий труду возможность действовать при помощи этих средств и сопрягающий его с ними, принцип "капитализма" есть положительный технико-экономический принцип. Но, кроме "капитализма", как некоторой системы, ставящей производственный процесс в рамки определенных внешних (материальных) предусловий, существует "капиталистический дух", духовное начало, которым определяется бытие предлежащего нам конкретно-исторического явления. Три обстоятельства отличительны по преимуществу для сложившегося "капиталистического духа":

1. реальная (не методологическая только) поставленность "чистого" экономического принципа (наибольший доход — с наименьшей затратою) в качестве главного и единственного начала всякого действия в хозяйственно-экономической области,

2. безмерность приобретательского стремления, его внутренне-психическая неограниченность ничем, кроме принудительно-внешних обстоятельств; в связи с этим,

3. выключенность экономической области из связи с абсолютным и превращение экономических импульсов в некое стремление в безабсолютную и в этом смысле дурную бесконечность.

Нам кажется излишним распространяться, какое отношение к "капиталистическому духу", в указанном его сложении, вытекает из утверждения хозяйных категорий хозяйства. Хозяйское ценение хозяйства есть выход за пределы "чистого" экономического принципа, его осложнение и преображение; хозяйское ценение хозяйства есть внесение меры во всякую приобретательскую безмерность, есть установление связей хозяйства с областью абсолютных ценений, отрицание какого-бы то ни было устремления в дурную (безабсолютную) бесконечность. Хозяйское ценение хозяйства есть устранение "капиталистического духа". В то же время ценение это носителем своим, живой человеческой личностью опровергает социализм и коммунизм, поставляющие хозяина-общества вместо хозяина-личности также и там, где такая замена есть подмена реальности призраком.

Классической политической экономии, со всеми ее более новыми продолжениями соответствует в области реальных явлений, феномен капитализма. Социалистическая политическая экономия, от ее далеких предшественников до сен-симонизма, марксизма, синдикализма, ленинизма, дает, в проекции на реальность, образ "социалистического хозяйства". Хозяйным категориям хозяйства ответит в конкретной действительности система хозяйнодержавия.

Так должна именоваться система идеологических воззрений и социально-политических действий, которая поставит в поле зрения образ "хозяина" и положит первой (хотя не единственной) своей задачей насыщение экономической действительности лично-хозяйским началом (начало это, по содержанию своему и значению, существенно отлично, как мы видели, от лично-экономического начала "капитализма"); идеологические воззрения каждого века в определенной мере формируют людей этого века. Система хозяйнодержавия, нагнетая в социальную среду хозяйную идею хозяйства, может, и будет воспитывать "добрых хозяев". Тем более, что начало "доброго хозяина" изначально вправлено в человеческую природу, и хозяйные категории суть лишь сознательное утверждение того, что издавна бессознательно было; что в некоторой мере есть и теперь, даже в капиталистической действительности, несмотря на враждебность капиталистических начал идее "доброго хозяина". Но человеческая природа не совершенна; не всякий способен быть субъектом хозяйского ценения; поэтому каждый, кто есть собственник и предприниматель, должен в системе хозяйнодержавия, чувствовать на себе державное иго.

Хозяйнодержавие может и должно принять и приложить в жизни элементы социально-устроящего прикладничества последних европейских десятилетий. А там, где формальная заданность хозяйского ценения с точки зрения целей последнего важнее, чем реальность личной воли и глаза, хозяин-общество в системе хозяйнодержавия заступит хозяина-личность. Но именно реальность лично-хозяйской воли и глаза должна обеспечить в этой системе сохранение уровня технических и количественно-экономических достижений капитализма, т.е. обеспечить сохранение того, что существенно не достижимо ни в какой социалистической системе. Именно потому, что социализм, как мы видели, замещает в важнейших направлениях конкретность хозяина-личности призрачностью хозяина-общества, социалистический строй есть в действительности и по существу строй экономического упадка. Упор в значение и образ хозяина-личности может и должен предохранить систему хозяйнодержавия от той же судьбы.

Как система воззрений, хозяйнодержавие знаменует собою дополнение и отчасти видоизменение основных категорий учения о хозяйстве — прежде всего введением логически очерченного и жизненно прочувствованного образа хозяина-личности... Сколь часто политическая экономия ни подходила к реальности хозяйных явлений — доселе она не запечатлела их в систематических категориях... А реальность "капитализма" во многом и многом способствовала растворению конкретного хозяина-личности в безликом "субъекте хозяйствования" и "потребления"; и несмотря на всю широту частно экономической автономии, присущей капиталистическому строю, реальность эта, в специально капиталистических явлениях "анонимных обществ", кредита, банков и биржи, покрыла хозяина-личность саваном призрачности и схемы [Здесь уместно охарактеризовать с точки зрения устанавливаемых категорий третьего возможного "хозяина", а именно хозяина — юридическое лицо. Поскольку под таковым мы подразумеваем юридическое лицо гражданского права, оно как таковое подобно хозяину-личности, не подвержено "формальной заданности" хозяйского ценения. В то же время именно в современном капиталистическом хозяйстве есть тенденция к тому, чтобы фактическим осуществителем функций хозяйской воли и хозяйского глаза юридического лица был бы принципиально хозяин, т.е., говоря языком быта, тенденция к тому, чтобы "директор-распорядитель" предприятия являлся по меньшей мере одним из собственников его. В этих двухсмыслах "хозяин — юридическое лицо" есть лишь особое выражение хозяина-личности, хотя бы первый и назывался акционерным или иным "обществом". Но хозяйству юридического лица присуща большая, чем хозяйству личности, возможность "бюрократизации". Кроме того, и это чрезвычайно важно, в формах акционерных обществ самый хозяин-личность становится анонимом.]. Хозяйнодержавие утверждает личность. Хозяйнодержавие есть видение хозяина-личности, конкретно-определенной. Ни капитализм, ни социализм конкретной, живой личности в хозяйстве не утверждают. В капитализме личность становится "анонимом", теряет связь с абсолютом, личность же безымянная и "безабсолютная", строго говоря, уже не есть личность. Социализм же сковывает активность хозяина-личности, подчиняя и замещая ее хозяином-обществом. Нужно третье решение. Утвердить личность в хозяйстве, не безымянную, но имя рек, не потерявшую, но восприявшую связь с абсолютом, не скованную, но активную — в этом трудность, но в то же время и прелесть проблемы хозяйнодержавия. Принципам капиталистическим и социалистическим можно и должно противопоставить принципы хозяйные. Проблема хозяйнодержавия, в раскрытии своем, устана вливает в отличие от капитализма и социализма связь хозяйствующей личности с Богом, утверждает богоисповедную, а не безбожную личность. Связь с Абсолютом определяет личность хозяйнодержавия не как атомистическое, но как "соборное" начало (тем самым существенно особное от "капиталистического" начала личности). Совокупность посылок и требований, заключенных в проблеме хозяйнодержавия, поддается определению, как система особого рода хозяйственной соборности. Соборность, в противоположность коллективизму, не пригнетает, но утверждает личность; и чрез нее раскрывает некоторое общее (общественное) начало. Это последнее в формуле хозяйнодержавия представлено началом державным, реальностью державного ига, привхождением и чувствованием над хозяином-личностью хозяина-общества; однако в системе хозяйнодержавия чувствование это не перерождается в фетишизм (как то часто бывает в социализме), но связано с пониманием реальных возможностей и реальных пределов хозяина-общества...

Можно сказать даже, что хозяйнодержавие не отрицает конечных целей социализма и коммунизма, поскольку цели эти сводятся к поставлению наряду и над атомистическим — некоторого общественного начала; но в системе хозяйнодержавия поставление это мыслится в формах хозяйственной соборности, а не экономического (коммунистически-социалистического) коллективизма.

Остановимся на вопросе отношения хозяйнодержавия к личности. Хозяйнодержавие не отрицает возможности и важности чисто внешних мероприятий по устроению общества; но вне личности не мыслит осуществления этих мероприятий: также и в общественной действительности вне личности, определенной, конкретной, человеческой личности — ничто невозможно... Мир экономического есть одна из областей человеческих ценений; утвердить какие-бы то ни было принципы в экономической области можно, лишь введя их в круг обращенных к экономическим явлениям личных ценений. Впрочем, всякая вообще система, в том числе и система, отрицающая онтологическое начало личности, на деле стремится действовать через посредство последней. Осуществление всякого социализма-коммунизма обращено к социалистически (коммунистически) "сознательной" личности. Исследования, производившиеся в последние десятилетия, показали, что развитие "капитализма" как исторического явления в жизни европейского мира, связано с возникновением и жизненным самоутверждением особого типа личности, который можно именовать "капиталистическим человеком". И как капитализм повернут к "капиталистическому человеку", а социализм — к социалистически — "сознательной личности", так хозяйнодержавие обращено к личности хозяйной, к хозяину, как личному носителю хозяйского ценения.

Не всякий человек может быть и есть человек "капиталистический", и не всякий индивид, в том числе не всякий пролетарий, может быть и есть "сознательный" социалист (коммунист). Также не всякий может быть и есть хозяин. Но нужно отдавать себе ясный отчет в том, сколь широкому распространению поддаются и как действительно широко распространены начала хозяйского ценения.

Ограничивая круг внимания областью производственного (приобретательского) хозяйства, мы имеем заметить: устойчивый хозяйственный лад невозможен вне соучастия многих в хозяйском ценении. Можно построить особое учение о соучастии в хозяйском ценении, наряду с возглавителем "производственной единицы", т.е. хозяином по преимуществу, также "служащих" и "рабочих". Каждому типу социального положения соответствует тип соучастия в хозяйском ценении. Не забудем также, что хозяйское ценение, приуроченное к хозяину-обществу, может создаваться и создается только в порядке некоторого общественного "соборного" дела и что в этом смысле хозяйское ценение потенциально утверждено в каждом, кто пребывает в пределах общества.

Хозяйское ценение может рассматриваться с двух точек зрения; с одной стороны, это описание наблюдающегося в действительной жизни, обращенного к экономическому миру "типа" ценения; с другой стороны, в раскрытии своем, это применительная к экономическому миру система должного.

В предыдущем мы последовательно становились на одну и другую точку зрения; сначала хозяйское ценение мы констатировали, как явление сущего; собирая отдельные черты, разбросанные в действительности, мы построили "тип": затем созданный "тип" мы возводили в "норму", из применения и осуществления которой может и должен родиться строй хозяйнодержавия. Хотя оба этапа тесно связаны друг с другом, теоретически их нужно различать, и понимать в то же время, что хозяйское ценение, одинаково как тип и как норма, обращено не к каким-либо "избранным", но потенциально — ко всем...

Эта потенциальная обращенность не исключает, конечно, основоположного действительного различия между теми, кто может и годен быть хозяином, во всей полноте его устрояющих функций, и теми, кто не может и не годен быть им.

Суждения наши заканчиваем двумя рядами мыслей, относящихся к методологическим вопросам. В первом ряду (А) постараемся установить место хозяйных категорий в учении о хозяйстве; во втором (Б) раскрыть новые стороны в самой задаче построения таких категорий.

А. Хозяйные категории должны составить особый отдел учения о хозяйстве. Недопустимо вводить их в область собственно-экономического учения. Хотя в хозяйском ценении и подразумевается соблюдение экономического принципа — все же, как было неоднократно подчеркнуто, в сущности своей хозяйское ценение представляет расширение и преображение этого принципа. И нужно считать методологической аксиомой, что собственно экономическому учению как одному (хотя не единственному) элементу учения о хозяйстве, до такого расширения и преображения вовсе нет дела — как нет ему дела и до хозяина, поскольку мы мыслим себе последнего носителем хозяйского ценения во всей его полноте. Экономическое учение последовательно, самостоятельно, велико и совершенно — именно когда оно говорит о явлениях исключительно в повороте экономического принципа и только с точки зрения экономического человека; ничто иное, как ограничение поля зрения экономическим человеком и экономическим принципом, дает экономическому учению его логическую силу; во имя чистоты и самобытности экономического учения все, что не возводимо к экономическому человеку и экономическому принципу, должно быть помещаемо вне экономического учения. И хозяйные категории остаются вне такого учения. Но могут ли они составить иной, особый отдел учения о хозяйстве? Не разложимы ли эти категории на отдельные положения из эстетики, этики, богословия?.. Такое предположение можно сделать, только игнорируя реальность хозяйского ценения хозяйства. В последнем отдельные части, которые можно было бы отнести к эстетике, этике, богословию, спаяны в некоторое единство. И все художные, нравственные, религиозные элементы, в него входящие, специально обращены, отнесены, пригнаны к экономической сфере. Такая обращенность, отнесенность, пригнанность заставляют рассматривать эту область, как сферу, специфическую и отдельную, такую, которую нельзя смешивать ни с собственно-экономической, ни с эстетической, этической или религиозной средой... Homini oeconomici, экономическому человеку экономической сферы, как личному ее средоточию и субъекту, соответствует в сфере хозяйной "добрый", настоящий, хороший хозяин. И как экономический человек, так и "добрый хозяин", согласно сказанному выше, и как нетрудно понять, суть "идеальные" типы — в смысле некоторого последовательного подбора элементов, в такой последовательности и чистоте в действительной жизни не встречающегося или встречающегося редко... И как определяющим началом в психологии "экономического человека" является экономический принцип, таким же началом в сознании хозяина выступает хозяйское ценение.

"Экономический человек" и "хозяин" одинаково могут быть трактуемы и с точки зрения сущего, как "типы" действительно существующих явлений, и с точки зрения должного... При трактовке с этой второй точки зрения "идеальный" экономический человек, в его методах ценения и действия, составит предмет прикладного учения о хозяйстве, как приобретательском единстве; "идеальный" же хозяин явится носителем той применительной к экономическому миру системы должного, о которой мы упоминали в предыдущем...

Иными словами, "экономический человек" и "хозяин" суть одновременно и "тип" и "норма". В области явлений, доступных человеческому воздействию, каждый "тип" поддается возведению в "норму"; и это также — вне сферы собственно человечески — социальных отношений. Так, например, "тип" лесного сообщества в его естественном состоянии, установленный теоретическим "лесоведением", в прикладном "лесоводстве" возводим в "норму" лесовозобновления. (О "лесоведении" и "лесоводстве" подробнее см. ниже).

Конечно, обоснование "нормы" в каждом из рассматриваемых случаев будет свое особое; в одном — преимущественно техническое, в другом — этически-онтологическое. Независимо от этих обоснований, схема соотношения "типа" и "нормы" остается одной и той же.

Б. Система хозяйнодержавия, в качестве основы своей, в том числе общественной (державной) "соборной" основы, полагает лично-творческое начало в хозяйстве (в указанном выше понимании). В этом отношении система хозяйнодержавия отвечает, между прочим, голосу мудрости народной. Слово "хозяин" выношено именно народным языком; именно народное сознание, обращаясь к хозяину — личности, на роли хозяина ставит главное ударение; ни к кому иному, как хозяину — личности относит положительные содержания слова "хозяин". Не нужно преувеличивать жизненного значения этих содержаний. Как известно, в русской народной стихии они не вылились ни в твердые правовые формы, ни даже в устойчивое мировоззрение... Русская народная стихия, как мы знаем, не оказала достаточного сопротивления анархии и разрушению. Однако же, сами по себе положительные содержания эти оказались имеющими значительный заряд и как бы силу сопротивления. Определенным социально-политическим направлениям удалось, например, слово "буржуй" сделать словом ругательным. С точки зрения этих направлений, казалось бы, представляет величайшую важность сделать таким же ругательством слово "хозяин". Прежде всего, по соображениям онтологическим в силу отталкивания от теоретического утверждения, в какой бы то ни было области, лично-творческого начала: ведь в слове "хозяин", как в сжатой до крайних пределов, но тем более выразительной формуле, заключается в данном случае утверждение именно этого начала для области хозяйственно-экономической. И пока слово это сохраняет положительные свои содержания, понимание и ценение личного начала в хозяйстве, хотя бы инстинктивно-интуитивное, неискоренимо из народного сознания; а без такого искоренения представляется проблематичной устойчивость многих и многих из ныне проведенных в России социально-политических экспериментов. Может ли считаться обеспеченной проведенная деградация "сельского хозяина" в "землепользователя" и хозяина — промышленника в "хозяйственника", когда жива стихия, утверждающая, что без хозяина — бесхозяйствие и пока не исключена возможность, что рано или поздно стихия эта возьмет свое?.. Также и собственно социально-политические соображения побуждают, казалось бы, к борствованию против этого слова. Ибо во многих случаях хозяин есть собственник и предприниматель — часто крестьянин — собственник и мелкий предприниматель, — и даже именно собственник и предприниматель есть хозяин по преимуществу, ибо в случаях собственности и предпринимательства особенно широка сфера действия "хозяйской воли" и особенно много положительных побудительных импульсов для бдительности "хозяйского глаза". Как, представлялось бы, не ополчиться против подобного слова? — и, конечно, против него ополчались. Но заряд положительных содержаний, вложенных в народном сознании в слово "хозяин", оказывался до сих пор сильнее направленных к опорочиванию усилий. И сами социальные экспериментаторы склоняются ныне к тому, чтобы делать ставку на "рачительтельного хозяина" — правда, на "хозяина", чья хозяйская воля подвергнута специфическим ограничениям и в ком "подморожены" импульсы к бдительности хозяйского глаза. Но слово живет, и в том слове — стихия. Совершенно независимо от только что указанных обстоятельств, чисто отвлеченные (научно-философские) соображения заставляют искать понятия, которое в соразмерных формах выразило бы собою идею личного начала в хозяйстве, указало бы на осуществителя хозяйственного лада... И такое понятие обретается в идее "хозяина". В утверждении последней искания отвлеченной мысли встречаются с итогами векового народного наблюдения. Такая встреча — одна из тех, кои способны гарантировать жизненную влиятельность идеи... Таково значение слова "хозяин". И одна из необходимостей русского будущего в том, чтобы мысль интеллектуальных верхов народа, пользуясь приемами научно-философского строительства понятий, выковала из этого народного слова самостоятельную и центральную категорию для обозначения личного начала в хозяйстве и бросила ее в народ — и чтобы ответила стихия и народ в категории этой осознал то, что инстинктивно вкладывал в свое исконное словоупотребление.

Если осуществится соразмерное заданию выявление личного начала в хозйстве на основе применения народного слова и раскрытия народных представлений, — это будет не первый подобный пример в развитии русской науки. В существенно иной сфере, две научные отрасли — создания русского гения — обязаны своей терминологией и отчасти возникновением народному языку и народным представлениям, на этот раз — о природе; мы говорим об отраслях — гордости русской географии: во-первых, о науке почвоведения, во-вторых, о создавшейся в русской среде биосоциально-географической науке лесоведения (последняя рассматривает лес как социальное явление, как "сообщество", однако же сообщество — географически обусловленное; самое имя отличает ее, как науку теоретическую, от прикладного "лесоводства"). Судьбы русской географической науки дали русским географам понимание того, какое значение имеют в их отрасли народные термины. "Будучи результатом многовековых наблюдений над природою постоянного местного населения и продуктом творчества такого гениального коллектива, каким является народ, — говорит В.В.Ламанский, — народные термины заслуживают самого внимательного отношения к себе как филологов, так, в особенности, географов. В общей совокупности народные термины могут быть названы народною кустарною наукой. Кустарные науки, продолжает автор, заключаются нередко в такие понятия, которыми наука овладевает лишь постепенно и с трудом, применяя сложные методы исследования. Примеры: помха, медвяная роса, донный лед, коново, название почв, название для различных видов фаутности леса и т.д.". Цитирующий эти слова известный, ныне покойный, русский ученый Г.Ф.Морозов от себя прибавляет: такие "почвенные термины, как чернозем, солонец, злостный солонец, подзол, рудяк и глей, которые приобрели право гражданства в науке, заимствованы из народного языка". "Ценность народных терминов, продолжает Ламанский, для научного языка огромна. Постоянно нуждаясь в новых словах и выражениях для обозначения различных понятий, научный язык имеет в народных терминах готовый запас слов в духе языка, причем одни из этих слов вполне соответствуют искомым понятиям, другие же, хотя и не вполне соответствуют, однако, могут быть с успехом использованы в требуемом смысле; наконец, народные термины важны еще и как известный образец при неизбежном в научной литературе создании и составлении новых слов". (Все положения В.В.Ламанского взяты из напечатанных тезисов его доклада, сделанного в Географическом обществе в Петрограде в 1915 г.). Действительно, "природа накладывает свою печать на всякое проявление духа и деятельности человека, и на художественные формы народного творчества, и на научное творчество; накладывает помимо сознания творящих стихийно, и тем сообщает продуктам творчества национальные черты". Г.Ф.Морозов продолжает: "и наше молодое учение о типах насаждений (иначе — типологическое учение о лесе — одна из основ творимой науки лесоведения П.С.), впервые зародившееся на севере, на первых же шагах прежде всего воспользовалось народными лесоводственными терминами". Г.Ф.Морозов раскрывает в научные категории такие народные понятия, как рамень ("ельники высокого бонитета с небольшой примесью сосны и лиственных пород... на суглинистых, хорошо дренированных, оподзоленных почвах...") согра (..."ельники всегда низкорослые, по форме ствола сильно сбежистые, гораздо худшей сомкнутости, с большей примесью лиственных пород, с большой ветровальностью ели... дренаж плохой... почвенные воды весной смыкаются с грунтовыми"), бор, суборь и пр. Морозов заканчивает: "Я привел эти примеры для того, чтобы показать те удобства, какие проистекают от удачного термина, дающего возможность в одном слове, в одном понятии объединить целую сумму признаков, для перечисления которых необходима была бы целая страница. Такие же географические индивиды скрываются... также в таких терминах более широкого порядка, как пустыня, степь, тайга и тундра".

Удобства, на которые указывает Морозов, относятся не к одной только географической науке. Всем изложением нашим мы старались показать, что также для учения о хозяйстве может иметь значение применение и раскрытие народного термина "хозяин" и других связанных с ним. Только на этот раз в народные термины приходится вкладывать "сумму признаков", для перечисления которых необходима не одна, но многие страницы.

Наука почвоведения, как мы видели, выросла в русской среде, между прочим, на основе научного раскрытия и переработки народных понятий. Впоследствии же науку эту, как науку самостоятельную, стали, по русскому примеру, культивировать и в других национально-научных средах мира. Развитие русского почвоведения привело к признанию почв особым (четвертым) "царством природы", т.е. к предельному, в своем роде, по значению, "революционному" для естествоведения и географии "деянию" русской школы. Ныне и русское лесоведение стоит, по-видимому, у черты определяющего влияния на лесоведные изучения также вне русского мира. Почвоведение и лесоведение — две новые науки, плоды цветения русского гения, вырастающие на исконном народно-историческом древе. Их пример — ободряющий и для иных отраслей знания в частности, для учения о хозяйстве... Следует заметить: сколь выдающихся почвоведов и лесоведов ни имела Россия — создание наук почвоведения и лесоведения не было чьим-либо единоличным делом; даже влияние Докучаева не было едино-определяющим; почвоведение и лесоведение есть, каждое, результат работы целой школы ученых, нескольких поколений их. Не иначе будет и в деле установления хозяйных категорий хозяйства. Также и в отрасли учения о хозяйстве цветенье-плодоношенье русского духа может наступить и наступит в итоге соборного дела.

1925 г.

Петр Савицкий, Утверждение евразийцев, книга 4