«Древняя Русь и Великая Степь»: основные идеи

Книга Льва Николаевича Гумилёва «Древняя Русь и Великая Степь» посвящена взаимоотношениям Древней Руси с её соседями, главным образом степняками. По своей сути эта работа – иллюстрация пассионарной теории этногенеза.

Автор задаётся вопросом, почему Киевская Русь, испытавшая бесчисленные беды, не погибла, а победила, оставив нам роскошное искусство и блестящую литературу? И поскольку в большую цель легче попасть, чем в малую, автор рассматривает сюжет на фоне обширного региона между Западной Европой и Китаем.

В данной статье хотелось бы обратить внимание на один ключевой аспект труда Льва Николаевича. В частности: а была ли «борьба леса со степью»?

Автор обращает внимание, что мы так привыкли к эволюционной теории, что разрывность исторических процессов нами не воспринимается. В наше время кажется, что русские происходят если не прямо от питекантропов, то как минимум от скифов, а древние русичи двенадцатого века совсем свои, вроде двоюродных дедов. Поэтому все разговоры о старении этноса, о культуре золотой осени, о потери традиций и обновлении стереотипов поведения оскорбительны для наших предков. Но различие между Киевской и Московской Русью не меньше, чем между Римом цезарей и Римом пап: и там, и тут дело не в культуре, а в нравах и обычаях, т.е. в поведенческих стереотипах, значит, в этногенезе, а не в модификациях институтов: государства, церкви, сословности, архитектуры и т.п. Не замечать глубокий кризис XIII в. учёные-историки не могли, хотя объяснить его с позиций эволюционизма было сверхтрудно. Этот кризис и последовавшую за ним так называемую погибель долгое время приписывали южным соседям Русской земли. Только в 20 веке эту концепцию подвергли критике.

В XII в. бывшая степная окраина Киевской Руси превратилась сначала в «Землю незнаему», потом в «Большой луг», и, наконец, в «Дикое поле», завоёванное русскими и их союзниками-калмыками лишь в конце XVIII века. Степные просторы Северного Причерноморья всегда были удобны для развития скотоводства, поэтому в Восточную Европу переселялись азиатские кочевники. Разумеется, эти миграции вызвали столкновения с местным населением – славянами, хозяйство которых было связано с лесными массивами и речными долинами. Однако кочевое хозяйство не может существовать вне связи с земледельческим, потому что обмен продуктами одинаково важен для обеих сторон, поэтому можно наблюдать наряду с военными столкновениями постоянные примеры симбиоза.

Но авторы XIX–XX веков создали концепцию извечной борьбы «леса со степью». Начало этой идее положил Соловьёв, считавший, что поток славянской колонизации шёл по линии наименьшего сопротивления – на северо-восток. Эту концепцию некритично приняли Ключевский, Милюков, Вернадский и Рыбаков, не говоря уже об историках «украинского» направления, таких как Костомаров, Антонович, Грушевский, Ляскоронский.

Далее автор рассматривает взаимоотношения с северными и южными соседями Руси, особо отмечая, что за 120 лет (с 1116 по 1236 гг.) половецких набегов на Русь было всего пять, русских походов на степь – тоже пять, шестнадцать случаев участия половцев в усобицах и ни одного крупного города, взятого половцами! Зато в 1088 г. лесовики-болгары взяли Муром! Также в XIII в. русские и половцы совместно отражают сельджукский десант в Крым и монгольский рейд на Дон и оба раза делят горечь поражения.

Далее Лев Николаевич обращает внимание, что в 19 веке аксиоматически предполагалось и даже вошло в гимназические учебники, что рыцарственная Русь и тревожная недобрая степь были извечными антагонистами. Создатели этой концепции считали своим долгом оправдать «отсталость» России от стран Западной Европы и доказать неблагодарным европейцам, что Русь своей степной борьбой прикрывала левый флаг европейского наступления. Т.е. исторической заслугой Древней Руси перед мировой цивилизацией является то, что русичи, не жалея себя, прикрывали католические монастыри, в которых наших предков предавали анафеме за принадлежность к схизме, рыцарские замки, откуда выходили феодалы грабить единоверную нам Византию; городские коммуны, торговавшие славянскими рабами, и пройдох-ростовщиков, выгнанных народом из Киева. И самое смешное, что это искреннее преклонение перед Западом почему-то называлось патриотизмом?

Несколько по-иному представлял южнорусскую ситуацию Костомаров, считавший украинский народ если не вечным, то очень древним и всегда не похожим на великороссов. По его мнению, в основе русской истории лежала борьба двух начал – удельно-вечевого и монархического. Республиканским был юг, монархическим – Великороссия, а кочевники сдерживали развитие цивилизации в Древней Руси.

Ещё один вариант концепции «извечной борьбы леса со степью» звучал так, что угроза со стороны кочевников из южных степей вызвала создание в Киеве «военной княжеско-дружинной организации. Но за своё служение делу европейской культуры Киевщина заплатила ранним надрывом своих сил.

«Идея извечной принципиальной борьбы Руси со степью – явно искусственного, надуманного происхождения», – пишет В. А. Пархоменко.

В. А. Гордлевский указывает, что по мере взаимного привыкания шло изменение политических взаимоотношений между половцами и русскими; в XII в. они становятся все более тесными и дружественными, «врастают в повседневный быт», особенно путем смешанных браков во всех слоях общества.

Итак, Лев Николаевич отмечает, что из двух взаимоисключающих концепций, вторая (т.е. о надуманности борьбы леса со степью) соответствует несомненным фактам.

Что касается политического единства степных народов, якобы способного противостоять Киевской державе в X–XII вв., то это миф. Постоянные столкновения из-за пастбищ усугублялись институтом кровной мести, не оставлявшей места для примирения, а тем более объединения. Степной хан скорее мог договориться с русским князем, считавшим, что «за удаль в бою не судят», нежели с другим степняком, полностью связанным родовыми традициями. Поэтому-то покинули родную степь венгры, болгары и аланы, уступившие место азиатам – печенегам и торкам, которых в сибирских и аральских степях теснили куманы именно в то время, когда в Русской земле креп могучий Киевский каганат. Так можно ли думать, что этому суверенному государству могли угрожать разрозненные группы беглецов, тем более что кочевники не умели брать крепости? Если бы половцы не капитулировали своевременно, а продолжали войну против Руси, то они были бы начисто уничтожены.

Вряд ли стоит сомневаться, что Русь была сильнее половецких союзов, но она удержалась от ненужного завоевания. Все шло само собою.

В условиях почти ежегодно заключавшихся миров и брачных договоров многие половцы начали уже в XII в. переходить (часто целыми родами) в христианство. Даже сын и наследник Кончака Юрий был крещен. В. Т. Пашуто подсчитал, что, несмотря на рознь русских князей, половецкие набеги коснулись лишь 1/15 территории Руси, тогда как русские походы достигали Дона и Дуная, приводя половецкие становища к покорности.

Переход трех пассионарных групп, выделившихся из трех степных народов: канглов (печенеги), гузов (торки) и куманов (половцы), при столкновении с Киевским каганатом создал ситуацию этнического контакта. Но поскольку и степняки, и славяне имели свои экологические ниши, химера не возникла, а создался симбиоз, породивший очередной зигзаг истории.

Смешение на границе шло, но как метисация, т. е. процесс, протекающий не на популяционном, а на организменном уровне. Дети от смешанных браков входили в тот этнос, в котором они воспитывались. При этом расовые конфликты исключались, а конфессиональные, благодаря бытовавшему тогда двоеверию, разрешались безболезненно.

Слияние народов, т. е. интеграция этносов, было никому не нужно, так как русичи не хотели жить в водораздельных степях, без реки и леса, а половцам в лесу было бы слишком трудно пасти скот. Но в телегах, топорищах, посуде половцы нуждались, а русским было удобно получать по дешевым ценам мясо и творог. Обменная торговля, не дававшая наживы, связывала степняков и славян лесостепной полосы в экономико-географическую систему, что и вело к оформлению военно-политических союзов, характерных для левобережных княжеств и Рязани. Зигзаг исторического процесса к XIII в. постепенно распрямился.

Этнический возраст, или фаза этногенеза, у русичей и половцев был различным. На Руси, ровеснице Византии и полабского славянства, шло старение, а у древнего народа кыпчаков, ровесников скифов, наступил гомеостаз.

Ещё хотелось бы коснуться взаимоотношений с Ордой.

«В середине XIII века в зените находились две могучие системы: 1) теократия папы Иннокентия IV и 2) монгольский улус потомков Чингиса, в 1260–1264 гг. расколовшийся на части от внутреннего пассионарного перенапряжения. А между этими гигантами возникли два маленьких этноса, которым принадлежало грядущее: Литва и Великороссия. Полвека шло победоносное наступление крестоносцев на прибалтийские этносы и в 1250 г. увенчалось, казалось бы, решающим успехом: князь Литвы Миндовг принял крещение по латинскому обряду <...> Послы папы пытались склонить на свою сторону Александра Суздальского и Новгородского, но безуспешно. Александр и Миндовг заключили союз против немецкого железного натиска на восток. Александр съездил в Орду и договорился о союзе с ханом Берке, братом Батыя. Ливонскому ордену грозил разгром, но в один и тот же год был зарезан Мендовг и умер его ровесник Александр. Поход на Орден не состоялся… <...> Комплиментарность романо-германского суперэтноса с восточными соседями была отрицательной. Монголы принимали православие, ислам и теистический буддизм, но не католичество. Выбор их был подсказан не поиском выгоды, а симпатией, лежащей в сфере подсознательного, т.е. в природе».

Отрицательное отношение русских политиков и дипломатов XIII в. к немцам и шведам вовсе не означало их особой любви к монголам. Без монголов они обошлись бы с удовольствием, так же, как и без немцев. Более того, Золотая Орда была так далека от главного улуса и так слабо связана с ним, что избавление от татарского «ига» после смерти Берке-хана и усобицы, возбужденной темником Ногаем, было несложно. Но вместо этого русские князья продолжали ездить кто в Орду, а кто в ставку Ногая, и просить поддержки друг против друга. Дети Александра, Дмитрий и Андрей, ввергли страну в жестокую усобицу, причем Дмитрий держался Ногая, а Андрей поддерживал Тохту, благодаря чему выиграл ярлык на великое княжение.

До тех пор, пока мусульманство в Золотой Орде было одним из терпимых исповеданий, а не индикатором принадлежности к суперэтносу, отличному от степного, в котором восточные христиане составляли большинство населения, у русских не было повода искать войны с татарами, как ранее – с половцами.

И в завершении рассмотрения этих аспектов Лев Николаевич делает вывод, что в смене суперэтносов наблюдается не преемственность, а, говоря языком математики, «отношение». Русские как этнос относились к древним русичам, как французы к галлам или итальянцы эпохи Возрождения к римлянам времен Калигулы, а т.н. «запустение» и «иго» – это «водораздел» между двумя этногенезами. Русские относительно Западной Европы – не отсталый, а молодой этнос.

Павел Чужинов